О сайте

Между тем, свидетельством приближения египетского права к способности обобщения являлась своеобразная для египтян “Книга мертвых”, представлявшая собой руководство, в котором содержалось указание на то, что должен был говорить человек, когда он после своей физической смерти представал перед богом смерти Осирисом для того, чтобы дать ему ответ за свои действия при жизни. На этом воображаемом религиозном судебном процессе умерший мог, например, сказать: “Я не причинил людям страданий”.
Особо характерной чертой этого древнего египетского права было то, что его уголовная часть по сравнению с таковой у ассирийцев и вавилонян отличалась поразительной мягкостью и только лишь в весьма ограниченной степени выраженным принципом мести: жизнь за жизнь, око за око, зуб за зуб, принципом, который почти сплошь и рядом доминирует в клинописных текстах современного ему ближневосточного права, и то, что женщина в подавляющем большинстве случаев обладала теми же правовыми возможностями, что и мужчина.

Способность к юридическому заимствованию рассматриваемого в суде дела, как нам кажется, была высокой. В данном случае можно говорить об утонченной юридической технике в тех ограниченных рамках, которые предусматривают принципы формирования правовых казуистических норм. Поводом к этому предположительно можно считать то обстоятельство, что необходимость в жестком контроле со стороны центральной государственной власти, в свою очередь, привела к необходимости потребовать от должностных лиц, одновременно исполнявших обязанности администраторов и судей, строгого отчета о выясненных фактах, а возможно также, и о мотивах принятых судебьых решений по тем вопросам и судебным делам, по которым они выносили свое решение. Чем сильнее была власть фараона, тем жестче были эти требования. Вполне возможно также, что переход от легальной оценки доказательств, документально подтвержденный в течение второго тысячелетия до н. э., к свободному рассмотрению доказательств, сформировавшемуся в более поздний период, отражает общее повышение качества и надежности административного аппарата.

Одной из интересных особенностей древнеегипетского права с точки зрения всеобщей истории права, как нам кажется, является обоснование его правовых норм. Основы права при фараоне, занимавшем положение богоподобного самодержца, само собой разумеется, зиждились на его, фараона, личной воле. К этому следует добавить, что правовые нормы той эпохи оправдывались существовавшим тогда общим принципом: обвинение и контробвинение должны быть равноценны. Здесь имеет место характерное для многих правовых систем стремление мотивировать правовые нормы в соответствии с этической нормой, в основу которой был положен принцип равноценности (в дальнейшем названный “принципом эквивалентности”) и которая выражалась в форме требования справедливости и законности. В древних египетских правовых источниках имеются четко выраженные формулировки, например, принципа тщательной проверки соответствия взаимно предъявляемых исков. Данный принцип был представлен в символической форме в виде двух уравновешенных чаш весов. Таким образом, изначально типично египетский символ позже (в античную эпоху) воспринимался в качестве аллегорического изображения идеи справедливости и даже сегодня он по-прежнему продолжает играть ту же роль. Из таких представлений, следовательно, можно сделать вывод о том, что каждый член общества, выполняя требуемые от него законом предписания, обретал соответствующее, мотивированное принципом эквивалентности право, согласно которому он мог рассчитывать на получение того, что причиталось ему в соответствии с существовавшими тогда нормами правовой системы. Римляне выражали такое представление фразой “suunt cuique” [”каждому свое”]. Аналогичное рассуждение прослеживается и в одном известном источнике, датированном серединой второго тысячелетия до н. э., в котором, в частности, говорится о том, как фараон при назначении своих чиновников на высшие должности призывал каждого строго соблюдать свой долг и содействовать в этом другим.

Поскольку именно в древнеегипетском праве мы впервые встречаемся с мотивировкой принципа справедливости, возведенного на фундаменте принципа эквивалентности, который (мы увидим это позже) играл столь значительную роль в истории права и по-прежнему продолжает играть эту же роль и в наши дни, то этот момент дает нам право затронуть здесь вопрос о возникновении принципа эквивалентности как мотивации правовых норм.
Возможности антропологического объяснения проблемы в данном случае можно оставить в стороне, ибо, хотя и считается, что каждый индивидуум в силу своей биологической природы уже изначально наделен чувством некоей пропорциональности, которое заставляет его как общественного субъекта самостоятельно формировать собственное поведение по отношению к себе подобным в соответствии с принципом эквивалентности, тем не менее этот феномен, как правовое явление, видимо, должен объясняться в рамках историко-правового метода.